Памяти Александра Меня

Миссионер для племени интеллигентов

 

По прав­де го­во­ря, я со­мне­ва­юсь в сво­ем пра­ве го­во­рить о неза­бвен­ном от­це Алек­сан­дре Мене. Лю­ди, луч­ше его знав­шие, при­над­ле­жав­шие к его пастве, мо­гут ска­зать о нем ку­да боль­ше, жи­вее, кон­крет­нее. Встре­чи с ним все­гда бы­ва­ли для ме­ня ра­до­стью, но их за всю жизнь на­бе­рет­ся немно­го. И всё же на­де­юсь, что са­мое глав­ное мож­но бы­ло уви­деть и на рас­сто­я­нии. У ме­ня од­но пре­иму­ще­ство; я немо­ло­дой че­ло­век и жи­во пом­ню вре­мя, ко­гда он на­чи­нал.

 

«Вот, вы­шел се­я­тель се­ять…»

 

Чтобы трез­во и точ­но, не впа­дая в ги­пер­бо­лы, но и ни­че­го не ума­ляя, оце­нить мас­штаб и ха­рак­тер его жиз­нен­но­го де­ла, чтобы не ис­ка­зить про­пор­ций и не сме­стить ак­цен­тов, необ­хо­ди­мо дер­жать в па­мя­ти, в ка­кой час вы­шел на труд свой этот Се­я­тель. «Ра­но, до звез­ды», как ска­за­но у Пуш­ки­на.

 

Кто не жил в те го­ды, лишь с боль­шим уси­ли­ем мо­жет во­об­ра­зить или хо­тя бы вос­со­здать умом ат­мо­сфе­ру ру­бе­жа пя­ти­де­ся­тых и ше­сти­де­ся­тых. Ведь се­ми­де­ся­тые, ка­ко­вы бы они ни бы­ли, – со­вер­шен­но иной сю­жет: тут уже сло­жил­ся сам­из­дат, и хо­тя бы в сто­ли­цах каж­дый же­ла­ю­щий ува­жать се­бя ин­тел­ли­гент ес­ли не шел в нео­фи­ты, так по край­но­сти сим­па­ти­зи­ро­вал та­ко­вым и ста­рал­ся под­дер­жи­вать раз­го­во­ры на ре­ли­ги­оз­но-фило­соф­ские те­мы; ес­ли ве­ру­ю­щих са­жа­ли в пси­хуш­ки, это слу­жи­ло к вя­ще­му по­зо­ру са­жав­ших, не к дис­кре­ди­та­ции ве­ры. А рань­ше, при Хру­ще­ве, всё бы­ло ина­че, и ве­ру­ю­щий впрямь вы­гля­дел в гла­зах со­оте­че­ствен­ни­ков безум­цем. Смер­тель­ная, нече­ло­ве­че­ская уста­лость по­сле ед­ва-ед­ва ото­шед­ших в про­шлое ста­лин­ских де­ся­ти­ле­тии – и од­новре­мен­но бод­рое об­ре­те­ние вто­ро­го ды­ха­ния всё той же идео­ло­ги­ей, «воз­вра­ще­ние к ле­нин­ским нор­мам»: бо­ро­да Фиде­ля Ка­ст­ро, бри­ган­тин­но-це­лин­ная ком­со­моль­ская ро­ман­ти­ка – и за­но­во рас­сви­ре­пев­ший, на­брав­ший но­вую прыть ате­изм.

 

О, ко­неч­но, не все цен­но­сти бы­ли утра­че­ны. Сре­ди нас хо­ди­ли лю­ди, ка­ких уже нет нын­че. До­жи­ва­ли свой зем­ной век со­блюд­шие вер­ность сре­ди все­об­ще­го от­ступ­ни­че­ства, «пре­тер­пев­шие до кон­ца», не от­кло­нив­шие от се­бя, как ска­за­но у Ах­ма­то­вой, ни еди­но­го уда­ра. Но они имен­но до­жи­ва­ли свой век – как, соб­ствен­но, и бы­ло рас­счи­та­но: вот до­жи­вут, вот вы­мрут, и ни ве­ры, ни вер­но­сти не оста­нет­ся. Ста­ри­ки и ста­руш­ки, хо­дя­чие ана­хро­низ­мы. Да, во­круг та­ких со­би­ра­лись и мо­ло­дые, но ещё в страш­но ма­лом чис­ле, каж­дая ду­ша на­пе­ре­чёт. Да, на огром­ной глу­бине на­род­ной ду­ши вско­лых­ну­лась па­мять о ве­ре ещё в го­ды вой­ны; од­на­ко то бы­ла смут­ная глу­би­на, ду­шев­ные нед­ра чуть ли не за по­ро­гом сло­ва и со­зна­ния. Да, бы­ли све­тиль­ни­ки, не уга­сав­шие и под спу­дом, но под спу­дом они оста­ва­лись. Был по­двиг, по­двиг мо­лит­вен­ный, по­двиг стра­да­ния. Бы­ли пре­крас­ные ду­хов­ные ру­ко­во­ди­те­ли для очень спло­чен­но­го, но и неиз­беж­но за­мкну­то­го, всё бо­лее немно­го­люд­но­го кру­га вер­ных. Но мис­си­о­нер­ство, но про­по­ведь, рас­ши­ря­ю­щая круг сво­е­го воз­дей­ствия, об­ра­ща­ю­ща­я­ся к об­ще­ству, ка­ко­во оно есть, к вы­пуск­ни­кам со­вет­ских школ и ву­зов, – по­ми­луй­те, о чём вы го­во­ри­те?.. Вы что, не по­ни­ма­е­те, что это­го не мо­жет быть, про­сто по­то­му, что это­го быть не мо­жет?..

 

Все во­круг со­гла­си­лись, что невоз­мож­ное невоз­мож­но. Это бы­ло так яс­но. Это­му вы­учил страш­ный опыт.

 

И вот один че­ло­век от­ка­зал­ся при­нять невоз­мож­ность невоз­мож­но­го.

 

Пе­ред ним бы­ли со­вет­ские лю­ди – ка­кие есть. Спе­ци­аль­но ин­тел­ли­ген­ция, об­ра­зо­ван­щи­на, как ни на­зо­ви: не в сло­вах де­ло. На ка­ком ост­ро­ве, на ка­ких неве­до­мых ши­ро­тах и дол­го­тах ка­кой мис­си­о­нер на­хо­дил пле­мя, столь непод­го­тов­лен­ное к вос­при­я­тию хри­сти­ан­ско­го бла­го­ве­стия? И всё же это бы­ли лю­ди – по ве­ре хри­сти­ан­ской но­си­те­ли об­ра­за Бо­жия, хо­тя бы ты­ся­че­крат­но ис­ка­жен­но­го, за ко­то­рых, со­глас­но то­му же ве­ро­уче­нию, Гос­подь про­лил Свою кровь на кре­сте; лю­ди, каж­дый из ко­то­рых со­тво­рён для веч­но­сти. Ин­тел­ли­гент не луч­ше ни­ко­го дру­го­го, мо­жет быть, ху­же; но он не мень­ше ни­ко­го дру­го­го нуж­да­ет­ся в спа­се­нии. И это осо­бое пле­мя – со сво­и­ми осо­бен­но­стя­ми, сво­и­ми пред­рас­суд­ка­ми, сво­им язы­ком. Мож­но по­мор­щить­ся: «об­ра­зо­ван­щи­на». Мис­си­о­не­ру, од­на­ко, это­го пра­ва не да­но; он дол­жен лю­бить пле­мя, сре­ди ко­то­ро­го тру­дит­ся, жить его жиз­нью, го­во­рить с ним на его на­ре­чии, счи­тать­ся с его осо­бен­но­стя­ми – шаг за ша­гом, с азов, одоле­вая его страш­ную от­чуж­ден­ность от хри­сти­ан­ской тра­ди­ции.

 

Есть эпи­грам­ма по­эта-сим­во­ли­ста Вяч. Ива­но­ва, опи­сы­ва­ю­щая ха­рак­тер­ное ис­ку­ше­ние эва­ку­и­ро­вать Цер­ковь из ис­то­рии:

 

Дабы по­даль­ше от лю­дей
Она бы­ла ещё свя­тей.

 

Вот для это­го ис­ку­ше­ния о. Алек­сандр был аб­со­лют­но неуяз­вим. Од­но он чув­ство­вал всем сво­им су­ще­ством: что Цер­ковь пред­на­зна­че­на сво­им Ос­но­ва­те­лем для спа­се­ния лю­дей, ре­аль­ных лю­дей. Лю­дей каж­до­го вре­ме­ни, каж­до­го по­ко­ле­ния. И де­ло бы­ло сде­ла­но (в са­мой ши­ро­кой пер­спек­ти­ве не им од­ним, но на огром­ном и очень труд­ном участ­ке ра­бо­ты – так и од­ним): рас­то­чил­ся об­ман, вну­шав­ший, буд­то Хри­стос остал­ся по­за­ди нас – в про­шлом, мо­жет быть, враж­деб­ном, мо­жет быть, ми­лом, но, во вся­ком слу­чае, чуж­дом, на­ив­ном, невоз­врат­ном, ухо­дя­щем всё даль­ше и даль­ше. О нет, Он с на­ми – в на­сто­я­щем. И Он ждёт нас – впе­ре­ди, в бу­ду­щем.

 

Хо­чет­ся вспом­нить ещё сти­хи, на сей раз В. Со­ло­вье­ва:

 

Да, с на­ми Бог – не там, в шат­ре ла­зур­ном,
Не за пре­де­ла­ми бес­чис­лен­ных ми­ров,
Не в злом огне и не в ды­ха­нье бур­ном,
И не в уснув­шей па­мя­ти ве­ков.
Он ЗДЕСЬ, ТЕПЕРЬ, средь су­е­ты слу­чай­ной,
В по­то­ке мут­ном жиз­нен­ных тре­вог
Вла­де­ешь ты все­ра­дост­ною тай­ной:
Бес­силь­но зло; мы веч­ны; с на­ми Бог!

 

Отец Алек­сандр знал это – и пе­ре­да­вал дру­гим. Нет, «не в уснув­шей па­мя­ти ве­ков»! Да, «здесь, те­перь»! Все­ра­дост­ная тай­на бы­ла с ним – ка­жет­ся, боль­ше все­го к кон­цу, ко­гда невы­го­во­рен­ное пред­чув­ствие кон­ца ста­но­ви­лось всё от­чет­ли­вее, и врож­ден­ная, при­род­ная пол­но­та жиз­ни усту­па­ла ме­сто иной, бо­лее неот­мир­ной бод­ро­сти. Та­кой мне за­пом­ни­лась на­ша по­след­няя встре­ча – ле­том про­шло­го го­да, на од­ной бо­го­слов­ской кон­фе­рен­ции.

 

За­ду­ма­ем­ся ещё раз: ко­гда он на­чи­нал, он был один. По­том его окру­жи­ли лю­ди, всё боль­ше и боль­ше лю­дей, и он от­да­вал им все свои си­лы, до пре­де­ла и без пре­де­ла; ещё фран­цуз­ским пи­са­те­лем Бер­на­но­сом ска­за­но, что каж­дый на­сто­я­щий свя­щен­ник – «че­ло­век съе­ден­ный»; съе­да­е­мый сво­и­ми при­хо­жа­на­ми. Но в по­след­ний час, в час про­ли­тия его кро­ви на на­шу зем­лю, впи­тав­шую кровь столь­ких свя­щен­ни­ков, он сно­ва был один, как вна­ча­ле.

 

Здесь мас­штаб его жиз­ни. Спо­ры о мне­ни­ях, как ска­за­но у апо­сто­ла Пав­ла, в срав­не­нии с этим ма­лы. Не тот раз­го­вор. Воз­да­вая долж­ное его кни­гам, ре­шим­ся ска­зать: то, в ка­ких усло­ви­ях все это бы­ло на­пи­са­но, боль­ше са­мих книг. При­дут дру­гие лю­ди, на­пи­шут дру­гие кни­ги; дай им Бог. Но за о. Алек­сан­дром оста­нет­ся несрав­нен­ная за­слу­га: с са­мо­го на­ча­ла не под­дать­ся гип­но­зу ло­мав­шей и силь­ных «ис­то­ри­че­ской необ­хо­ди­мо­сти». Без ге­ро­и­че­ской по­зы, не от­ка­зы­ва­ясь быть осто­рож­ным, но за­пре­тив се­бе да­же тень ка­пи­ту­лянт­ства, ни на миг не по­кла­дая рук, он сде­лал невоз­мож­ное воз­мож­ным. Он про­то­рил до­ро­гу. Те­перь по ней пой­дут дру­гие, и на уровне «спо­ров о мне­ни­ях» они не все­гда бу­дут с ним еди­но­мыс­лен­ны. Но пусть и они не за­бы­ва­ют то­го, кто вы­шел се­ять, не до­жи­да­ясь рас­све­та, нетор­ной, за­рос­шей тро­пой.

 

Ака­де­мик Сер­гей Аве­рин­цев

(«Ли­те­ра­тур­ная га­зе­та», 4 сент. 1991 г.)